Воскресенье

Воздух здесь пахнет известняком и сыростью. Данила Егорычев стоит у входа в пещеру, и сердце его колотится где-то в горле, хотя ноги словно приросли к камню. Он сжимает в кулаке карабин, чувствуя холод металла, и смотрит в темноту.

Черный провал в скале дышит на него могильным холодом.

— Дань, ты идешь или будешь любоваться пейзажем? — голос Лики звенит оттуда, из темноты, хотя она ещё даже не вошла. Она уже проверила снаряжение, поправила шлем и теперь оборачивается к нему, щуря карие глаза. Солнце путается в ее светлых волосах, делая их похожими на расплавленный мед.

— Иду, — хрипло отвечает Данила и делает шаг. Потом еще один.

Он высокий и худой — археолог, привыкший скорее к библиотекам и архивам, чем к спускам в катакомбы. Черные длинные волосы собраны в хвост, острые скулы заострены еще сильнее от напряжения, серые глаза расширены. Он знает, что выглядит испуганным. Он знает, что Лика видит это.

Но она видит только друга.

— Не отставай, — бросает она и скрывается в темноте.

Данила сглатывает. Сделать шаг. Еще один. Воздух становится тяжелее.

Рука ложится на плечо, тяжелая и уверенная.

— Дыши, командир.

Егор Данилов стоит рядом — рыжий, крепкий, похожий на медведя-шатуна, которого разбудили посреди зимы и теперь он не высыпается. Друг детства, лучший пилот, какой только бывает, и спонсор всех этих экспедиций. Они познакомились в первом классе, когда учительница со странным чувством юмора посадила Егора Данилова и Данилу Егорычева за одну парту. Заднюю. Первоклашкам палец покажи, они засмеются, а тут такой законный повод.  Постоянные насмешки одноклассников сплотили их. К тому же выяснилось, что Данила силён в гуманитарных науках, а Егор в точных. У обоих отличное чувство юмора и страсть к фантастике. К концу года мальчишки уже были неразлучны. А одноклассники сдались и, даже, зауважали.

— Я в порядке, — автоматически отвечает Данила.

— Врешь, — спокойно говорит Егор. — Но это ничего. Лика уже внутри, она не видит, как ты дрожишь. А я вижу и говорю: соберись. Ты справишься. Я прямо за твоей спиной.

Данила смотрит на друга. Рыжие брови Егора сведены к переносице, на веснушчатом лице — ни тени насмешки. Только поддержка.

— Если станет совсем невмоготу, — тихо добавляет Егор, — кашляни два раза. Я скажу, что забыл страховку наверху, и мы вернёмся.

Данила кивает. Горло сжимает спазм благодарности.

Они входят в пещеру. Стены смыкаются сразу.

Данила помнит это ощущение с детства — как будто земля дышит тебе в затылок и ждет, когда ты оступишься. Он всегда боялся замкнутых пространств. В детстве не мог спать, если дверь в комнату была закрыта. Мама оставляла приоткрытой, и лучик света из коридора спасал его. Не сам лучик, а большое светлое пространство, из которого исходит этот луч.

Здесь только налобные фонари, за которыми ничего нет. Они возникают из темноты и втыкаются в куски известняка, сталактиты, влажные стены. Где-то впереди шагает Лика — уверенно, легко, словно родилась в этих пещерах. Она профессиональный инструктор по туризму. Для нее спуск в расщелину — разминка.

Данила любит ее так давно, что уже не помнит, когда это началось. Кажется, всегда.

Она не знает.

Для нее он — «милый Даня, такой умный, вечно копается в своих черепках, надо присмотреть за ним, чтобы не заблудился в трех соснах». Она может поправить ему шлем, коснувшись пальцами виска, и улыбнуться — дружески, открыто, убийственно равнодушно к тому, что у него сердце останавливается на три удара.

Среда

Кабинет на Старом Арбате. Высокие потолки, книги в кожаных переплетах, тяжелые шторы. В углу — кушетка, на которую Данила ни разу не ложился. Он сидит в кресле напротив хозяина кабинета и чувствует себя подопытным кроликом.

Лев Борисович Кронос поправляет пенсне. У него острая бородка клинышком, длинные бледные пальцы и глаза, которые смотрят слишком пристально. Врач-психиатр, рекомендованный кем-то из университетских.

— Клаустрофобия, — говорит Кронос, и голос у него вкрадчивый, словно масло льется. — Расскажите, когда это началось.

Данила рассказывает. О детстве, о закрытых дверях, о пещере три месяца назад. О Лике.

— Вы хотите вылечиться ради девушки? — Кронос улыбается уголками губ. — Похвально. Но скажите, ваш друг, этот Егор… он часто предлагает вам испытывать себя?

— Он помогает, — отвечает Данила. — Поддерживает.

— Поддерживает, — повторяет Кронос и задумчиво гладит бородку. — Интересно. Он ведь знает о вашей фобии?

— Знает.

— И все равно зовет в пещеры? Берет с собой?

Данила молчит.

— Видите ли, Данила, — Кронос наклоняется вперед, — иногда те, кто нас окружают, неосознанно (а иногда и осознанно) нуждаются в нашей слабости. Им важно чувствовать себя сильными на нашем фоне. Это питает их самооценку.

— Егор не такой, — глухо говорит Данила.

— Конечно, конечно. Я ничего не утверждаю. Я просто предлагаю задуматься. Ваш друг — успешный предприниматель, пилот, сильный мужчина. А рядом с ним — вы. Талантливый, но больной. Он опекает вас, спасает, поддерживает. Это возвышает его в собственных глазах. И в глазах окружающих, — Кронос делает паузу. — В глазах вашей возлюбленной, например.

Данила сглатывает.

— Что вы чувствуете, когда Егор рядом с Ликой?

— Он мой друг, — говорит Данила, но голос звучит неуверенно.

Кронос улыбается. Ничего не говорит. Но зерно уже упало в землю.

Воскресенье

— Здесь узко, — голос Лики доносится эхом. — Данила, ты пролезешь. Ты у нас длинный.

— Пролезу, — отзывается он и лезет.

Стены сходятся. Он чувствует их плечами — холодный камень давит, сжимает грудную клетку. Воздух кончается. Он ползет, цепляясь пальцами за выступы, и темнота заливает глаза, хотя фонарь горит.

«Сверху тонны породы», — шепчет голос внутри. — «Ты никогда не выберешься отсюда».

— Я рядом, — раздается сзади голос Егора, приглушенный стеной.

Данила выдыхает. Ползет дальше. И вдруг провал.

Нет, не физический — стены не исчезли, камень по-прежнему давит со всех сторон, но тело на миг перестает слушаться. Руки слабеют, и Данила на мгновение повисает на локтях, чувствуя, как холод пробирается под куртку, липнет к разгоряченной коже. Темнота перед глазами сгущается, хотя налобный фонарь исправно режет известняк.

«Сейчас стены сомкнутся, — думает он. — Сейчас».

Он зажмуривается. Сердце бьется где-то в горле, мешая дышать. Каждый вдох дается с усилием, воздух кажется густым, как смола. Данила пытается сосредоточиться на ощущениях: холод камня под пальцами, запах сырости, собственное дыхание. Но мысли разбегаются, как тараканы от света.

«Ты под землей. Ты глубоко. Сверху тонны породы. Если обвал — тебя не найдут. Никогда». — Это уже не голос в голове,  это видение.

Он открывает глаза и видит только стену в сантиметре от лица. Известняк в трещинах, влажный, дышащий древностью. Даниле кажется, что камень пульсирует, как живой организм, переваривающий его заживо.

— Даня? Ты там как? — голос Лики доносится словно сквозь вату.

Он хочет ответить «нормально», но горло перехватывает спазм. Вместо слов выходит сиплый выдох.

— Я рядом, — сзади Егор, его голос глухой, придавленный стеной. — Если что — дергай меня за штанину. Я вытащу.

«Вытащит, — мелькает мысль. — Конечно, вытащит. Он же герой. А ты кто? Ты груз, который он тащит на себе».

Голос Кроноса снова вползает в сознание, как змея: «Он наслаждается этим. Твоей беспомощностью. Ты для него — способ чувствовать себя сильным. А если ты погибнешь, кто сообщит об этом твоей матери? Егор?».

— Заткнись, — шепчет Данила одними губами.

— Что? — Лика, должно быть, обиделась.

Он не отвечает. Вместо этого упирается ладонями в пол и толкает себя вперед. Еще один рывок. Еще. Стены чуть расширяются, потом снова сужаются, но Данила уже не думает — он просто ползет, как затравленный зверь, движимый одним инстинктом: выбраться.

Четверг

Квартира Данилы на окраине. Книжные стеллажи во всю стену, на столе — раскрытая монография по скифским курганам. За окном моросит дождь, барабанит по карнизу. Егор сидит на подоконнике, грызёт яблоко. Рыжая шевелюра взлохмачена, но это только добавляет шарма. Белоснежная футболка, практичные джинсы, яркие кеды.

— Ты чего такой кислый? — спрашивает он с набитым ртом.

Данила пожимает плечами, не отрываясь от книги. На самом деле он думает о Лике. О том, что завтра её увидит. О том, что в субботу они поедут в экспедицию, и он снова будет ползти по норам, сжимаясь от ужаса.

— Нормально всё, — отвечает он.

Егор доедает яблоко, кидает огрызок в урну с пяти метров. Попадает, естественно.

— Слушай, командир. Я по делу. Ты с нами в эти выходные? Лика подтвердила, что сможет. Говорит, интересный объект, давно хотела там всё разведать. — Он замолкает, и в голосе появляется что-то новое. Что-то мягкое. — Она так загорелась, когда я рассказал про ту пещеру. Глаза сияют, и эта её улыбка… Ты бы видел.

Данила поднимает голову. Егор смотрит в окно, на струи дождя, и улыбается чему-то своему.

— Она молодец, — осторожно говорит Данила. — Профессионал.

— Не то слово, — легко соглашается Егор. — И красавица. Ты замечал, как она губу закусывает, когда что-то не получается с первого раза? Словно ребёнок, честное слово. — Он поворачивается к Даниле, и взгляд у него открытый, дружеский. — Повезло же кому-то. Так что, едешь? Без тебя будет не то. Да и ей… нам будет спокойнее, если ты лично всё опишешь как надо.

Он хлопает Данилу по плечу. Тот чувствует исходящее от друга тепло, но внутри почему-то холодеет.

«Повезло же кому-то». Кому? Ему, Даниле? Или Егор имеет в виду себя?

— Я подумаю, — глухо отвечает Данила.

— Чего тут думать? — Егор встаёт, потягивается, хрустит суставами. — Лика огорчится, 6если  тебя не будет. Ты же наш научный руководитель. Без тебя мы как слепые котята. — Он смеётся, но в смехе слышится что-то… Данила не может понять, что именно. — Ладно, бывай. Я позвоню.

Воскресенье

И вдруг — пустота.

Он вываливается из щели, как пробка из бутылки, и несколько секунд не может понять, что произошло. Руки и ноги дрожат от перенапряжения, перед глазами плывут круги. Данила лежит на холодном камне, раскинув руки, и смотрит вверх.

Там, на высоте метров десяти, с потолка свисают сталактиты — острые, как клыки. Между ними — темнота, но это уже не та темнота, что давила на него в щели. Здесь есть пространство. Воздух.

Он делает глубокий вдох, и легкие наполняются сыростью и древностью.

— Ты видишь? — Лика уже рядом, смотрит на свод. В свете её фонаря сталактиты приобретают серо-зелёный оттенок, и перестают быть пугающе похожими на клыки.

Егор уже возится у дальней стены, подсвечивая фонарем какие-то наносы.

— Здесь! — кричит он. — Данила, сюда!

Он подходит. В свете фонаря проступают очертания — керамика, кости, какие-то бронзовые пряжки. Древнее захоронение.

— Это скифы? — спрашивает Лика, сверкая глазами.

— Ранние, — автоматически отвечает Данила, опускаясь на корточки. Работа отвлекает. Пальцы касаются черепка, и на миг он забывает о стенах.

Егор стоит в стороне, освещает вход в следующий коридор.

— Там дальше ход, — говорит он.

Данила смотрит на черную дыру в стене.

— Я схожу, пока вы тут, — немедленно говорит Лика. — Егор, подсветишь мне?

— Нет, — вырывается у Данилы раньше, чем он успевает подумать.

Лика оборачивается. Удивление в карих глазах.

— Я… там может быть опасно. Надо вместе. По правилам.

— Да ладно, я быстро, — отмахивается она. — Там хороший ход. Я не стала бы рисковать, Даня, ты же знаешь!

— Я знаю. Но… — он замолкает. Сердце колотится. Если она полезет одна, он сойдет с ума здесь, в этом зале, представляя, как она застревает в норе. Если полезет с ней, сойдет с ума там, в тесноте.

— Данила прав, — неожиданно говорит Егор. — Идем вместе. Я первый, ты за мной, Лика замыкающая.

Она пожимает плечами:

— Как хотите. — Лика разочарована. —  Вы бы пока здесь находки описали, а я бы разведала…

Данила ловит взгляд Егора. Друг едва заметно качает головой.

— Идём вместе, — твёрдо говорит он.

«Зачем он это делает? Может он хочет довести тебя до срыва? Что бы Лика своими глазами увидела, какое ты ничтожество?». Луч фонаря, вдруг становится похожим на стекло пенсне, а сталактит на козлиную бородку.

— Пошёл к чёрту, — шепчет Данила призраку Кроноса.

Глаза Егора на секунду сужаются, плечи напрягаются, но всё-таки  заходит в коридор. Его коренастое тело с трудом протискивается, но он упрямо ползет. Потом Данила. Потом Лика.

Стены сжимаются пару раз, но сразу расходятся вновь.  Сверху давит, снизу давит, с боков давит. Он чувствует каждый сантиметр породы над собой. Тонны. Тысячи тонн.

— Дыши, — шепчет Егор спереди. — Я рядом.

Данила дышит. Рот открыт, воздух влажный, тяжелый. Фонарь на шлеме выхватывает пятна известняка. Он ползет.

— Дань, ты как? — голос Лики сзади.

— Нормально, — хрипит он.

— Смотри, красота какая!

Она показывает на стены. Данила поднимает голову. В свете фонаря проступают рисунки — древние, выбитые в камне. Люди, кони, солнце.

Он на миг забывает о страхе. Это открытие. Это важно. Он протягивает руку, касается рисунка…

И понимает, что не может пошевелиться.

Паника накрывает волной. Сердце — таран в груди. Воздух кончается, хотя он дышит, дышит, дышит. Стены наклоняются, хотят раздавить.

— Я… я не могу… — шепчет он.

— Даня? — голос Лики встревоженный. — Что с тобой?

Она видит. Она все видит. Ты трясешься как заяц. Ты жалок.

— Командир, смотри на меня, — Егор пытается развернуться в узком проходе. — Смотри сюда. Мы почти вышли, там просторно.

— Врешь, — выдыхает Данила. — Ты не знаешь.

— Знаю. Я уже вижу просвет.

«Он лжет, чтобы ты лез дальше. Ему нужно, чтобы ты был слабым. Тогда он сможет тебя спасать и чувствовать себя героем». — Голос Кроноса в голове звучит отчетливо, словно доктор сидит здесь, в этой норе.

Данила закрывает глаза. Темнота становится плотнее. Он проваливается в нее, как в воду.

Флешбек. Сегодня утром.

— Вы зря едете, — сказал Кронос на последнем сеансе. — Ваш друг снова загонит вас в страх. А эта девушка… она увидит вас слабым.

Данила сидел в кресле и смотрел на доктора. На его острую бородку, на пенсне, на длинные пальцы.

— Вы знаете, Лев Борисович, — сказал он медленно, — я много думал о том, что вы говорили. О Егоре. О том, что ему выгодна моя слабость.

— И? — Кронос улыбнулся.

— И понял одну вещь. Егору не нужна моя слабость. Он был рядом, когда я был сильным. И когда я был слабым. Ему все равно. Он просто друг.

Кронос перестал улыбаться.

— А вот вы, доктор… вам зачем моя слабость? Вы лечите меня уже месяц, а мне хуже. Вы говорите, что друг меня разрушает, но сами… что вы делаете?

В кабинете повисла тишина.

— Вы мне не верите? — тихо спросил Кронос.

— Нет, — ответил Данила, вставая. — И больше не приду.

Он вышел, не оборачиваясь.

Пятница

— Он вас разрушает, — говорит Кронос, поправляя пенсне. — Вы замечали, как меняется ваш пульс, когда вы думаете о предстоящем спуске?

— Замечал, — признается Данила.

— А ваш друг говорит: «Ты справишься, я рядом». Что он делает на самом деле? Он снимает с себя ответственность. Если с вами что-то случится — он же рядом, он пытался помочь. Но он не лечит вас. Он гонит вас в страх снова и снова.

— Он хочет, чтобы я победил его, — возражает Данила.

— Зачем? — Кронос улыбается. — Чтобы вы стали сильным и независимым? Чтобы вы больше не нуждались в его поддержке? Чтобы ваша возлюбленная наконец увидела в вас мужчину, а не подопечного? Вы действительно в это верите?

Данила молчит.

Воскресенье

— Даня! — Лика трясет его за плечо. — Даня, очнись!

Он открывает глаза. Он все еще в норе. Стены никуда не делись. Но Лика рядом — она протиснулась вперед, лежит с ним почти в обнимку, и в свете фонаря ее лицо бледное, встревоженное.

— Ты замер, — говорит она. — Глаза открыты, но ты не дышишь. Я испугалась.

— Прости, — шепчет он.

— Чего простить? — она смотрит на него, и в ее взгляде что-то меняется. — Это же фобия, да? Ты боишься замкнутого пространства?

Он кивает. Поздно прятаться.

— А зачем полез? — тихо спрашивает она. — Знал же, что будет плохо?

Данила молчит. Сказать правду? «Я полез, потому что ты здесь. Я готов лезть в ад, лишь бы быть рядом с тобой»?

— Я рядом, — говорит Егор спереди. — Мы все рядом. Давай, Дань. По сантиметру. Толкайся руками.

Данила толкается. Лика подталкивает сзади. Он ползет. Стены все так же давят, но теперь сзади тепло — ее руки на его ногах, она помогает, она не считает его жалким.

— Дань, — она проводит пальцем по его мокрому виску, убирая пот, — я никогда не видела, чтобы кто-то так боролся. Не с камнем — с собой.  Я так испугалась, — тихо признаётся Лика, не убирая руки с его плеча. — Когда ты замер там… я думала, потеряю тебя.

Лика молчит, смотрит на него, и в её глазах что-то меняется. Она вдруг улыбается — растерянно и совсем по-детски:

— Дурак ты, Данила Егорычев.

Данила  кивает. Он делает шаг. Дурак и есть. Ещё шаг.

Просвет появляется внезапно. Егор не врал — проход расширяется, и через минуту они вываливаются в небольшой грот. Здесь можно встать в полный рост. Здесь есть воздух.

Данила садится на камень и дрожит. Крупная дрожь бьет его, колотит, но он жив. Он выбрался.

Лика садится рядом. Молча кладет руку на его плечо.

Егор стоит в стороне, делая вид, что рассматривает стены.

— Ты как? — тихо спрашивает Лика.

— Жив, — выдыхает Данила.

— Я не знала, — говорит она. — Ты никогда не говорил.

— Не хотел, чтобы ты… — он замолкает.

— Чтобы я что? Считала тебя слабым?

Он поднимает глаза. Она смотрит серьезно, без тени жалости.

— Дурак, — повторяет  она. — Слабость — это когда не пытаешься. А ты пытаешься. Ради чего? Ради науки? Ради меня?

Данила сглатывает.

— Ради тебя, — шепчет он.

В гроте тихо. Только капает вода где-то в глубине. Лика смотрит на него долго-долго. Потом улыбается — впервые как-то иначе, не как другу.

— Пойдем, — говорит она, вставая. — Там еще есть работа. А после экспедиции… поговорим.

Егор подходит к Даниле, протягивает руку, помогает подняться.

— Я же говорил, ты справишься, — тихо говорит он.

Данила смотрит на друга. Рыжие волосы в пыли, на лбу ссадина, но глаза светятся гордостью. За него.

— Спасибо, — говорит Данила.

Егор хлопает его по плечу.

Они идут дальше, в глубину пещеры. Данила все еще чувствует тяжесть стен, но теперь он знает: наверху ждут.

Суббота

— Вы зря едете, — сказал Кронос на последнем сеансе. — Ваш друг снова загонит вас в страх. А эта девушка… она увидит вас слабым.

Данила сидел в кресле и смотрел на доктора. На его острую бородку, на пенсне, на длинные

пальцы.

— Вы знаете, Лев Борисович, — сказал он медленно, — я много думал о том, что вы говорили. О Егоре. О том, что ему выгодна моя слабость.

— И? — Кронос улыбнулся.

— И понял одну вещь. Егору не нужна моя слабость. Он был рядом, когда я был сильным. И когда я был слабым. Ему все равно. Он просто друг.

Кронос перестал улыбаться.

— А вот вы, доктор… вам зачем моя слабость?

Воскресенье

Они возвращаются на поверхность через три часа.

Солнце бьет в глаза, заставляя щуриться. Данила вылезает из расщелины последним — и падает на теплые камни, раскинув руки. Небо над головой бескрайнее, синее, живое.

— Ну как? — спрашивает Егор, подавая флягу.

— Хорошо, — отвечает Данила.

Лика сидит рядом, разбирает находки. Солнце золотит ее волосы. Она поднимает глаза, встречается с ним взглядом — и улыбается.

Не как другу.

Данила закрывает глаза.

Тот, кто ждет наверху, — это не порок  в респектабельном кабинете. Тот, кто ждет наверху, — это смысл жизни.