Первая версия этого интервью доступна тут!

Повлияло ли как-то пребывание в псих больнице на Ваше творчество?

Нет, конечно, это я на дурку повлиял. Ха. Если без этих ваших шуток — больница, эта скорбная республика под белыми халатами, меня не сломала. Не смогла. Я там сочинял. Песни рождались прямо в этой вони хлорки и покорности. Мысли улетали куда-то выше этих сраных потолков, выше казённых стен, и душа, понимаешь, просто выскальзывала из этой белой ловушки. Я остался в уме. А те, кто лежал рядом… те, кого «лечили»… Они превратились в овощи. Тихие, политые нейролептиками грядки. Целая рассада немых. Но я — я остался собой. Это главная победа. Единственная.

Что значит для Вас музыка? Какую роль она играет в Вашей жизни?

Музыка? А что она для них? Для них? Для них?! Ноты в учебнике? Прикольный ритм, под который можно жрать? Фон для уборки в их конченых квартирах? Да, для кого-то это так. Но я скажу прямо: человек не любит музыку. Не может любить. Он к ней поверхностен, как к обоям. Включает — как шум, только мелодичный. А если бы любил по-настоящему… тогда бы слышал. Слышал бы не просто звук, а трещину в голосе. Боль между тактов. Скрытый смысл, который кричит даже там, где его, казалось бы, нет. И если слушатель его нашёл — сам, из своей боли вытащил — вот это и есть чудо! Вот тогда он полюбил. Не песню, не жанр — а саму музыку. Как последнюю правду.

Что бы Вы посоветовали современным музыкантам?

…Много чего. У них везде проплешины и грехи. Идеальных нет — и я в том числе, чёрт побери. Но эти… эти «музыканты» — одна сплошная ошибка системы. Одна большая опечатка. Влепил чужой аккорд, стащил знакомый риф, спёр текст, поменял в нём три слова — и готово! Шедевр! И главное — пяткой в грудь бьются, доказывают, что это ИХ голос, ИХ боль. Авторы, блин. А ведут себя при этом как последние гниды… Тошно. Мой совет прост и краток: включить, наконец, воображение. И вести себя адекватней. Хотя бы попробовать.

Если бы музыка не появилась в Вашей жизни, чем бы Вы занимались сейчас?

Та не, вы гоните! Меня бы тогда не было! Я же… я же буквально как музыка. Полжизни отдал, выжег душу дотла. Вместо ваших 70% воды — во мне 100% музыки. Кровь, нервы, сигаретный пепел — всё замешано на диссонансе.

Как Вы считаете, будут ли Ваши песни слушать через пятьдесят, сто, а то и больше лет? Что потомки будут думать о Вашем творчестве?

Та я в душе не чаю… Будут слушать? Безусловно. Будут. Но философия, тот самый сокровенный смысл, который в песню вбивался, как гвоздь в крышку гроба — он попросту исчезнет. Растворится в этом всеобщем равнодушном гуле. Может, люди разглядят там совсем другой смысл… свой собственный. Откуда я знаю. Это уже будет не моя песня. Это будет их призрак. А моя — умрёт тихо, как и должна.

Как Вы относитесь к «новым» панкам, которые строят свое мнение и точку зрения по Вашим песням?

Моё мнение будет… двояким. С одной стороны — молодцы, ищут себя, строят свой путь. Своё мнение. Но с другой — почему мои песни, мои крики, стали для них шаблоном? Удобной формой для чужих взглядов? Хотя… честно? Всё равно. Главное, чтобы с крыш не прыгали из-за меня. Из-за моих слов. Чтобы мой бунт не стал для кого-то последним причалом. Это уже не творчество, а вина.

Панк – для Вас музыкальный жанр, или субкультура?

Панк… Панк — это не музыка. Это протестная идея. Сначала родилась культура — грязная, злая, отчаянная. А уж потом музыка пришла. Как способ выкрика. Как выражение той самой лютой, животной ненависти ко всему этому миру лжи. Музыка стала голосом злой идеологии. Если для вас панк — просто один из жанров, один из стилей в плейлисте… то вам не стоит его слушать. Вы не слышите. Вы просто потребляете звук. А панк — он не для потребления. Он — для сжигания мостов. В том числе и в себе.